На днях у него был день рождения.

Эта  статья — мой ему подарок.

Я горжусь своим отцом.

И благодарна ему за любовь и заботу, которыми он окружает меня на протяжении всей моей жизни.

Буду всегда стараться быть достойной своего отца и нашей фамилии.

Прежде чем перейти к самой статье, хочу высказать несколько слов благодарности.

Спасибо Бакыту Саипбаеву, незаурядной личности и моего постоянного, внимательного и благожелательного читателя.

Его замечания и рекомендации, помощь в уточнении смысловых акцентов, содержащихся в моих материалах, подтолкнули меня к выбору темы данной статьи.

Выражаю большую благодарность редакции АКИpress, неизменно предоставляющей площадку в том числе и мне для обсуждения сложных и не всегда удобных тем.

И, конечно, всем читателям, которые следят за моими публикациями, делятся своими мнениями о написанном, откликаются, спорят, соглашаются или не соглашаются.

Это означает, что я пишу не напрасно, мое мнение вызывает определенный общественный интерес.

В самом начале наступившего года хочу пожелать всем здоровья, внутренней устойчивости, благополучия и мира в 2026 году — времени, которое, судя по всему, потребует от всех нас ответственности  и трезвого взгляда на реальность.

Глава I. Что значит «нация» и почему для Кыргызстана это ещё не данность, но неизбежность

Принципиально важно развести два понятия, которые в общественной дискуссии часто смешиваются — «народ» и «нация».

Подобное случилось и со мной, когда я в одной из предыдущих публикаций употребила термин «нация» в отношении нашего народа.

В своем отклике на мою публикацию упомянутый мной выше Бакыт Саипбаев обратил на это внимание и написал  дословно  следующее: «По моему мнению, говорить о кыргызах как о нации ещё рано, потому что кыргызы до сих пор не изжили в своём сознании трайбализм. Фактически  кыргызам ещё предстоит осознать себя, как единый народ, без родоплеменного деления. А это психологически очень сложно. Кыргызам будет очень сложно сохранить свою общенациональную идентичность в эпоху глобализации и смены технологических укладов. Поэтому идёт мифологизация мышления кыргызов, усиливается интерес к санжыра и к истории отдельных родов и племён. Возможно, архаичность мышления кыргызов поможет им сохраниться».

По итогам некоторых размышлений, согласилась с вышеизложенным мнением Бакыт байке и решила более подробно остановиться на затронутых им вопросах.

Итак…

Нация — это не этнос и не паспорт. Это форма коллективного сознания, в которой миллионы незнакомых друг другу людей признают общие правила, общую судьбу и общее будущее. Как писал Бенедикт Андерсон, нация — это «воображаемое сообщество», но воображаемое не в смысле вымышленное, а в смысле абстрактное: человек никогда не увидит всех соотечественников, но верит в их существование и равенство перед законом.

Народ — это исторически сложившаяся общность, объединённая языком, культурой, коллективной памятью, образом жизни и ощущением родства, пусть даже воображаемого. Народ может существовать без государства, без фиксированных границ и без формального равенства. В этом смысле кыргызы как народ состоялись давно.

Нация — это следующий этап. Это политическое и гражданское «мы», в котором люди признают друг друга равными не по происхождению, а по праву. Нация невозможна без институтов, без собственной государственности и всех ее атрибутов, без абстрактного закона и без готовности подчиняться правилам, даже когда это невыгодно лично.

Для кыргызов эта форма мышления исторически не была центральной. Их мир строился иначе: не через абстрактные институты, а через живые связи. Род был не просто социальной ячейкой — он был системой координат, через которую человек понимал своё место, свою защиту, свою честь и свою ответственность.

Поэтому говорить о кыргызах как о завершённой нации пока рано, как верно отмечал Бакыт байке.

Это не упрёк и не слабость, а диагноз исторической стадии. Кыргызстан сегодня находится в переходе между народом, в менталитете которого ещё сильны элементы традиционного общества, и гражданской нацией. Этот переход почти всегда болезненный, потому что он требует отказа от части привычной логики мира.

Глава II. Досоветская история: народ без государства, но не без порядка

У кыргызов был опыт собственной  государственности.

Современные исторические исследования, в том числе работы Виктора Козодоя, доказывают, что в  древности существовала устойчивая кыргызская цивилизация и государственность в Сибири. Енисейские кыргызы представляли собой не просто разрозненные племена или роды, а политическое образование с чёткой организацией, собственной элитой и системами управления. Их государственность была признана соседними народами, включала в себя военную силу, и обладала признаками сложного государственного аппарата, что ставит этот период в ряд с другими древними цивилизациями Евразии.

Однако этот опыт не трансформировался в непрерывную и стабильную государственную традицию. Исторические катаклизмы, миграции, военные поражения и смена географического пространства привели к тому, что к новому времени у потомков сибирских кыргызов от той государственности осталась только историческая память, а не институциональное  наследие.

Политические механизмы, обеспечивавшие стабильность и централизованность власти в прошлом, не смогли стать устойчивой основой для формирования жизнеспособного государства на тех же принципах.

В работах Василия Бартольда подчёркивается, что степная цивилизация никогда не была хаосом или «дикой» средой. Напротив, она представляла собой особую, альтернативную форму порядка, в которой власть базировалась на личном авторитете лидеров, договорах между кланами и племенами, а также на понятиях чести и ответственности перед своим сообществом. Такая форма организации была горизонтальной и мобильной, адаптированной к условиям кочевого образа жизни. В этом контексте идея европейского государства с постоянной столицей, фиксированной бюрократией и чётко установленной налоговой системой была чуждой степной логике.

История кыргызской идентичности — это история не простой, линейной этногенетической линии, а многослойного и сложного процесса, включающего миграции, союзы, распады и новые объединения. Именно эта многослойность и гибкость позволяли народу выживать в непростых условиях, но одновременно усложняли формирование единого политического и культурного субъекта.

Эта сложность стала и источником силы, и причиной уязвимости. Она дала способность адаптироваться и включаться в различные региональные контексты, но при этом затрудняла создание централизованной и устойчивой государственности, которая могла бы стать основой для формирования единой нации.

Глава III. Советский опыт: незавершённая  модернизация 

До середины 19 века территория Кыргызстана входила в состав Кокандского ханства, являвшегося государством классического феодального типа.

После падения Кокандского ханства территория Кыргызстана превратилась в колониальную окраину Российской империи.

Включение кыргызских земель в состав колониальной империи стало для нашего народа опытом жизни внутри навязанной извне государственности. Государство пришло извне как колониальный  аппарат, как жёсткая вертикаль власти, как система управления, сформированная  без участия самого общества.

Советская власть принесла масштабную модернизацию. Она дала кыргызам автономную государственность в составе СССР с соответствующими институтами управления и управленческой элитой, индустриальное развитием, массовым образованием, подъемом культуры и  формированием собственной национальной интеллигенции.

За одно историческое мгновение общество, жившее в логике традиционных связей, было включено в индустриальную эпоху; как гласила официальная формулировка тех времён, кыргызский народ перешёл от феодализма к социализму минуя капитализм.

В те времена  были созданы предпосылки для формирования кыргызской нации.

Однако родовые, региональные и неформальные связи в этих условиях не исчезли. Они лишь приспособились к новой реальности, уйдя в тень официальных структур. Именно через них продолжали в определенной степени выстраиваться доверие, взаимопомощь и чувство защищённости. Формальные институты существовали, но параллельно продолжали действовать и неформальные социальные связи.

Поэтому после 1991 года, когда внешняя государственная конструкция в лице Советского Союза распалась, общество не оказалось в пустоте. Оно инстинктивно вернулось к тем формам доверия и солидарности, которые никогда полностью не исчезали. Род снова стал точкой опоры не потому что прошлое победило настоящее, а потому что именно он оставался самым надёжным и понятным механизмом социальной устойчивости.

Глава IV. Независимость: свобода без формы и возвращение трайбализма

Независимость Кыргызстана во многом пришла в 1991 году как резкий разрыв, а не как логическое завершение пути. Вместе с распадом Советского Союза исчезла не только экономическая и административная система, но и смысловой каркас, в котором человек понимал своё место. Независимое государство возникло юридически, но не сформировалось психологически. Были флаг, гимн и границы, но не было ещё устойчивых институтов, доверия и ответственности.

Экономика оказалась разрушенной, элиты — неопытными, общество — дезориентированным. В этих условиях люди не могли опереться на абстрактное государство. Они оперлись на то, что было живым и понятным — на род, регион, личные связи. Родовые и клановые структуры не вернулись, они просто снова стали видимыми, заполнив вакуум доверия.

Сначала это было естественным механизмом выживания. Род помогал, защищал, давал чувство опоры. Но постепенно он начал выполнять функции государства. Там, где должен был работать закон, начали работать связи. Там, где должно было быть равенство, появилась избирательность.

Так политика стала продолжением родовой логики.

Власть стала восприниматься как добыча.

Должность — как ресурс.

Государство — как арена перераспределения.

Выборы и смены режимов не меняли сути системы. Они лишь перестраивали конфигурации сетей. Менялись лица и лозунги, но не правила. Трайбализм из социальной формы превратился в политическую норму, хотя и не афишируемую, которая стала играть значительно большую, чем раньше роль в кадровой политике и государственном управлении.

Важно понимать: трайбализм возник не из дикости, а из недоверия. Когда институты слабы, личные связи неизбежно становятся сильнее. Это не моральная проблема, а структурная.

Свобода пришла раньше формы. Государство возникло раньше нации. И именно здесь находится главный вызов независимости. Пока род заменяет государство, развитие невозможно. Пока не появятся институты, которые будут сильнее личных интересов, но не враждебны культуре рода, страна будет оставаться в состоянии затянувшегося перехода — свободной, но несобранной.

Глава V. Мифологизация сознания: санжыра как симптом, а не как причина

Рост интереса к санжыре, к героизированному прошлому, к архаическим образам — это не откат назад и не признак интеллектуальной слабости. Это форма внутренней защиты. Когда будущее размыто, когда настоящее не даёт ощущения устойчивости, человек инстинктивно ищет опору в том, что кажется вечным. Прошлое становится не просто памятью — оно становится убежищем.

В обществе, где нет ясного проекта завтрашнего дня, история начинает выполнять функцию смысла. Она объясняет, кто мы, почему мы здесь и за что можно держаться. Именно поэтому в Кыргызстане так усилился интерес к родовым линиям, к санжыре, к древним именам и легендам. Это не мода и не каприз. Это попытка восстановить внутреннюю целостность в условиях неопределённости.

Санжыра в своей глубинной сути — это не список имён. Это рассказ о принадлежности, о непрерывности жизни, о том, что человек не возник случайно. В этом смысле она обладает большой психологической силой. Она возвращает достоинство тем, кто чувствует себя лишённым голоса в настоящем. Она даёт ощущение корня в мире, который постоянно меняется.

Проблема начинается не там, где санжыру помнят, а там, где её начинают использовать. Когда миф подменяет анализ, а прошлое начинает объяснять настоящее вместо того, чтобы его осмысливать. Когда история перестаёт быть пространством понимания и превращается в инструмент оправдания.

В этот момент род перестаёт быть памятью и становится аргументом. Происхождение начинает давать привилегии. Герои прошлого начинают обслуживать интересы настоящего. История используется не для того, чтобы понять сложность пути, а для того, чтобы закрепить неравенство.

Так мифологическое мышление проникает в политику, в образование, в публичную речь. Мир начинает делиться не на правых и неправых, а на «своих» и «чужих», на тех, чья история считается значимой, и тех, чья история замалчивается. Это разрушает общее пространство смысла.

Но отвергать санжыру полностью — значит отрезать народ от собственной глубины. Это ошибка не меньшая, чем слепая мифологизация. Народ без памяти легко управляем, но народ, живущий только памятью, не способен двигаться вперёд.

Санжыра может и должна быть частью национального нарратива, если она встроена в общую историю, а не противопоставлена ей. Если она рассказывает не о превосходстве, а о переплетении судеб. Не о чистоте, а о сложности. Не о праве на власть, а о праве на принадлежность.

Зрелое общество умеет держать в себе два слоя одновременно. Оно знает свои корни, но не прячется в них. Оно уважает прошлое, но не позволяет ему диктовать будущее. В таком обществе санжыра становится не стеной, а мостом — между поколениями, регионами, историями.

И, возможно, именно через это переосмысление мифа Кыргызстан сможет выйти из состояния внутреннего раздвоения. Не отказавшись от памяти, а превратив её из убежища в опору. Из объяснениях прошлого — в язык будущего.

Именно тогда мы сможем состоятся как современная нация.

Глава VI. Геополитическая реальность: маленькая страна в большом разломе

Кыргызстан расположен не просто в центре Евразии, а в зоне постоянного стратегического напряжения. Здесь геополитические теории перестают быть абстракцией и становятся повседневной реальностью. Идеи Маккиндера о «сердцевинной земле» и размышления Бжезинского о евразийской шахматной доске в Центральной Азии работают почти буквально. Этот регион — не окраина мира, а его узел, мост и буфер одновременно.

Через Кыргызстан проходят линии интересов крупных держав. Россия видит в регионе зону исторического, культурного и военно-политического влияния. Китай рассматривает его как часть экономических и инфраструктурных коридоров. Турция работает с культурной и языковой близостью, с заманчивой и романтической идеей «тюркского единства».

Запад заинтересован в стабильности, транзите и предотвращении радикализации.

Между основными внешними игроками имеет место геополитическое соперничество за влияние и продвижение своих интересов в нашем регионе, что вполне естественно.

Каждое из этих направлений несёт ресурсы, но каждое же несёт и риски.

Для маленького государства такое положение — и шанс, и испытание. Оно открывает возможности для манёвра, но не прощает ошибок. Кыргызстан не может позволить себе роскошь одностороннего выбора или эмоциональной политики. Его выживание зависит не от военной силы, а от способности мыслить стратегически, держать баланс и точно понимать свои интересы.

В этой реальности особенно важна внутренняя устойчивость. Без консолидации общества внешняя политика становится уязвимой. Раздробленное государство легко втягивается в чужие игры, становится объектом влияния, а не субъектом решений. Внутренние конфликты, клановая конкуренция и слабые институты превращаются в точки внешнего давления.

Геополитика для Кыргызстана начинается не за его границами, а внутри страны. Только общество с общей идентичностью и ясным пониманием своего курса способно вести осторожную и самостоятельную внешнюю политику. В противном случае любой внешний интерес неизбежно превращается во внутренний разлом.

Малые государства выживают не за счёт силы, а за счёт ума. И в этом смысле главный геополитический ресурс Кыргызстана не его положение на карте, а степень внутренней собранности и политической зрелости.

Глава VII. Чему учат великие модернизации и что нельзя копировать

История знает примеры стремительной модернизации, совершённой усилием политической воли.

Один из самый известных — Турция, опыт Ататюрка. Он показал, что нация может быть создана не только историей, но и решением. Язык, школа, символы, институты — всё это может быть переустроено за одно поколение, если за этим стоит жёсткая и последовательная государственная стратегия.

Но успех Ататюрка часто читают поверхностно. Его метод был авторитарным, иногда насильственным по отношению к культуре и традиции. Он сработал в конкретном контексте — после распада империи, при наличии сильной армии, харизматичного лидера, проевропейской элиты и общества, готового к резкому разрыву с прошлым. Кыргызстан — не Турция начала XX века. Попытка механически перенести этот опыт может привести не к модернизации, а к внутреннему сопротивлению и новому расколу.

Фрэнсис Фукуяма обращает внимание на другой, не менее важный аспект. Ни одна реформа не работает, если она унижает человека. Современное государство должно быть не только сильным, но и уважаемым. Люди подчиняются институтам не из страха, а потому что признают их справедливость. Без чувства достоинства граждан любые изменения превращаются в формальность или вызывают скрытое отторжение.

Работы Бартольда напоминают ещё об одном. История глубже и сложнее любой идеологии. Народы не переписываются заново по указу. Их память, способы мышления, формы солидарности нельзя отменить декретом. Их можно только переосмыслить и включить в новое целое.

Именно поэтому для Кыргызстана принципиально важен отказ от копирования. Ни западные модели демократии, ни восточные модели модернизации, ни советские управленческие привычки в чистом виде здесь не работают. Каждая заимствованная форма без внутреннего смысла превращается в пустую оболочку.

Кыргызстану нужен свой путь. Путь, который учитывает кочевое прошлое и советский опыт, родовую культуру и требования современного мира. Путь, в котором модернизация не уничтожает традицию, а дисциплинирует её. Где государство сильнее личных интересов, но не отчуждённо от общества. Где реформы не копируются, а вырастают из собственной почвы.

Собственный путь — это не изоляция и не отказ от опыта других. Это умение заимствовать не формы, а принципы. Не лозунги, а логику. И только на таком пути модернизация перестаёт быть имитацией и становится подлинным развитием.

Глава VIII. Будущее: нация  как долгий и трудный выбор

Нация  в Кыргызстане не возникает автоматически. Она не рождается из деклараций, конституций или внешних заимствований. Нация возможна только как осознанный и длительный проект, в котором люди принимают решение жить вместе по общим правилам, даже если это требует отказа от привычных привилегий и неудобств.

Этот выбор нельзя торопить и нельзя навязать. Его можно только подготовить.

Он начинается с образования. Не с зубрёжки и мифов, а с умения мыслить, сомневаться и понимать. Образование будущего должно формировать гражданина, а не последователя. Человека, который знает свои корни, но не прячется за ними. Который понимает историю, но не поклоняется ей слепо.

Он продолжается в институтах. Там, где правило важнее родства. Где закон одинаков для всех, а государство — это нейтральная площадка, в которой разные группы могут сосуществовать без страха и зависимости.

Этот выбор  требует новой элиты. Не по происхождению и связям, а по масштабности  мышления. Элиты, которая мыслит категориями поколений, а не коротких сроков. Которая понимает, что устойчивость страны важнее сиюминутных выгод, а доверие общества ценнее любой должности.

Он невозможен без культуры, в которой многообразие не разрушает общность. Где различия не стираются, но и не становятся поводом для раскола. Где общая принадлежность строится на уважении и включении.

Этот процесс происходит на фоне глобальной тенденции к демократизации. Несмотря на трудности и кризисы, исторические и политические исследования показывают, что растёт значение прав человека, прозрачных институтов и участия граждан. Демократия перестала быть западной особенностью и становится универсальным выражением достоинства человека. Этот путь не простой и не быстрый, но неизбежный.

Кыргызстан не сможет оставаться в стороне от этого движения. Любые попытки остановить развитие, заменить участие подчинением и свободу контролем лишь отдалят и усложнят этот выбор.

Возможно, именно сложность кыргызского самосознания — его многослойность, гибкость и опыт жизни в переходе — даст шанс создать уникальную форму народного единства в нашей многонациональной стране. Не жёсткую и не однообразную, а устойчивую через разнообразие. Народ, который объединён не подавлением различий, а их уважением и взаимным признанием.

Кыргызстан ещё не стал нацией в этом смысле.

Но он на пороге.

И от того, будет ли этот шаг сделан осознанно — через образование, сильные институты, культуру и уважение к достоинству каждого — зависит, станет ли страна активным творцом своей истории или останется её фоном.

Глава IX. Старое уходит, новое приходит: кризис либеральной демократии и почему прежние модели власти больше не работают

Демократия в XXI веке перестала быть идеологией или экспортируемой политической моделью. Она все в большей степени становится выражением фундаментального человеческого достоинства — права быть услышанным, участвовать в принятии решений и влиять на правила, по которым живет общество. Именно поэтому демократизация сегодня проявляется не только в формальных институтах, но и в массовых ожиданиях, культуре, языке публичного запроса.

История показывает, что формы власти, основанные на страхе, закрытости и монополии на истину, могут существовать долго, но они плохо адаптируются к изменениям. Экономисты и историки — от Карла Поланьи до Дугласа Норта — подчеркивали: по мере усложнения общества возрастает значение институтов, обеспечивающих участие, доверие и предсказуемость. Там, где власть не умеет договариваться с обществом, она рано или поздно сталкивается с кризисом легитимности.

Фукуяма отмечает, что современный мир вступил в фазу, где главным ресурсом становится не контроль, а доверие. Государства, способные включать граждан в принятие решений, оказываются устойчивее, чем те, которые опираются исключительно на принуждение. Даже переживая кризисы, демократия сохраняет одно принципиальное преимущество — способность к самокоррекции. Авторитарные системы такой гибкостью, как правило, не обладают.

При этом важно ясно зафиксировать: мир не движется к идеальной либеральной демократии в учебниковом смысле.

Да, либеральная демократия действительно переживает глубокий кризис форм. Рост социального неравенства, отрыв элит от общества, усталость от бюрократических институтов, усиление популизма — все это подорвало доверие к демократическим механизмам во многих странах, включая самые развитые.

Дошло до того, что некоторые исследователи и политики стали говорить о начале нового, «постлиберального» периода в истории человечества.

В этом контексте роль Дональда Трампа стала символической. Он не создал кризис либеральной демократии, но сделал его публично допустимым. Его политический стиль и риторика легитимизировали сомнение в универсальности демократических норм и показали миру, что даже устоявшиеся демократии могут отступать от собственных принципов, если общество глубоко поляризовано и разочаровано. Это стало своеобразным моральным оправданием глобального «отката»—- от Восточной Европы до Азии.

Однако кризис либеральной демократии — это не торжество авторитаризма и не отказ от демократических ценностей как таковых. Это поиск новых форм участия, представительства и доверия. Как показывают исследования Аджемоглу и Робинсона, устойчивыми оказываются именно те общества, где институты остаются инклюзивными, а доступ к политическому и экономическому участию не замыкается в узких группах.

Геополитики, включая Збигнева Бжезинского, указывали, что глобальная конкуренция сегодня разворачивается не только за территории и ресурсы, но и за модели управления. В этом смысле демократизация становится частью мировой динамики независимо от того, как она называется в каждом конкретном обществе. Технологии, мобильность, образование и доступ к информации делают замкнутые системы все более хрупкими. Контроль дорожает, а участие, напротив, становится эффективнее.

Для Кыргызстана демократия в этом контексте — не заимствованный лозунг и не внешнее требование. Это исторический шанс выйти из логики родового и кланового соперничества, где власть воспринимается как добыча, а не как ответственность. Демократизация здесь означает прежде всего институционализацию равенства — ситуацию, при которой закон важнее происхождения, а правила важнее личных связей.

У Кыргызстана есть опыт успешного  проведения демократических реформ на начальных этапах независимого развития.

Мы вправе гордиться определенными достижениями в этой сфере, когда наша страна была региональным лидером  в вопросах демократизации и гордо называла себя «островком демократии» в Центральной Азии.

Однако позже произошла дискредитация демократических ценностей, поскольку демократия в практическом опыте стала ассоциироваться  не с равенством и ответственностью, а с хаосом, коррупцией и бесконечной борьбой элит. Демократические процедуры часто  существовали формально, но не были наполнены содержанием. Они обслуживали клановую конкуренцию, а не общественный интерес. Поэтому разочарование в демократии здесь — это не отказ от свободы, а реакция на ее имитацию.

Возврат к авторитарным моделям власти в Кыргызстане в долгосрочной перспективе вряд ли будут эффективно работать.

Не потому что морально они так уж совсем плохи, а потому что они не будут соответствовать масштабу и сложности современного общества.

Эти модели ограничены в способности перерабатывать конфликты, учитывать разнообразие и удерживать доверие. В условиях открытого мира такая негибкость превращается в уязвимость.

Старый мир уходит не по чьей-то воле, а потому что меняется сама логика жизни. Новый мир уже здесь — в ожиданиях людей, в скорости информации, в невозможности изолировать общество от глобальных процессов.

И вопрос сегодня не в том, готов ли этот мир к Кыргызстану.

Вопрос в том, готов ли Кыргызстан сделать этот шаг осознанно — превратив демократию не в источник хаоса и нестабильности, а в форму зрелости, ответственности и долгосрочной устойчивости и стабильности.

Это путь, по которому мы пойдем, рано или поздно.

Чинара Айтматова

8 января 2026 года 

Бишкек